ВЫРУЧАЛИ СЕВАНСКИЙ СИГ И ДЕШЕВЫЕ БАКЛАЖАНЫ
Наряду с тяжелейшим энергетическим кризисом возникла и проблема хлеба. Зерно в Армению поступало с перебоями, были введены хлебные карточки — 200 граммов в день на человека. Для сравнения, в блокадном Ленинграде норма хлеба составляла 350 граммов в день для рабочих военных заводов, 250 граммов — для работающих и 150 — для детей и иждивенцев.
После военных сводок из Карабаха главной новостью было количество поступивших в Ереван вагонов с зерном. Несмотря на карточки, хлеба все равно не хватало, в очередях у магазинов приходилось стоять сутками.
Сам же хлеб часто был из смеси муки и каких-то несъедобных “пищевых” добавок, придававших ему зеленоватый оттенок и неприятный запах. Нормальное снабжение хлебом осуществлялось только для армии, воюющей на фронте, остальные же выкручивались как могли.
Такие продукты, как яйца, сыр, мясо, колбаса, стали редкостью и стоили запредельно дорого.
Учитывая то, что большинство населения лишилось работы и, соответственно, заработка, над многими семьями реально нависла угроза голода. Стандартный “перерыв” работника ереванского предприятия тех лет — кусочек хлеба с тонко намазанным на него джемом (запасы предыдущей зимы) или маленьким кусочком сыра...
Армению выручали севанский сиг и дешевые баклажаны, из которых научились готовить любые блюда, который закатывали в банки на зиму, сушили, мариновали...
Кстати, у многих “баклажанный синдром” сохранился — по сей день во многих семьях в неоправданном количестве на зиму консервируются баклажаны.
Еще одним “спасательным кругом” являлись родственники, живущие в России и дальнем зарубежье, всеми правдами и неправдами переправлявшие своим близким деньги и небольшие (ввиду проблем с авиасообщением) посылки с продуктами.
АРМЯНЕ В ИТОГЕ ВЫДЕРЖАЛИ. ПРАВДА, НЕ ВСЕ
Особой бедой “темных лет” стала связь. Из-за отсутствия электричества перестали работать АТС, и телефон как средство связи на пару лет был забыт напрочь.
Телефоны иногда самопроизвольно включались, любой звонок был как с того света. Для экстренных случаев в каждом микрорайоне был один (!) работающий телефон, обычно в ЖЭК-е. Туда можно было пойти, чтобы вызвать скорую помощь или пожарную команду.
А если вам надо было узнать, как поживают ваши родственники и друзья, то уж извините — надо просто пойти к ним и узнать. Именно пойти, потому что общественный транспорт существовал лишь в светлой памяти горожан. Редкие автобусы были обвешаны гроздьями пассажиров и напоминали тонущие корабли. Некоторые троллейбусы предпринимали робкие попытки выехать на маршрут, но неизбежно простаивали часами при отключениях электричества.
Но в Ереване с его большими перепадами высот и от этих промерзших призраков цивилизации бывал толк — если дотолкать троллейбус до ближайшего спуска, то можно, вскочив в него, на холостом ходу проехать аж 3-4 остановки. Естественно, не останавливаясь. Дальше — снова пешком. И ходили, по 10-15 километров. Типичная картинка того времени — длинная вереница людей, бредущих вдоль пустынной автострады. Пешком ходили на работу, в гости (а как же без этого!).
Автомобиль на некоторое время снова превратился в роскошь. А в вечерние часы на пешеходов нападали стаи бродячих собак — голод довел и их. Полноправными же хозяевами в городе стали крысы, размножившиеся в огромном количестве. Сейчас, спустя годы, даже трудно понять — чем же они питались?
Человек способен выдержать многое. И армяне в итоге выдержали. Правда, не все. С 1992 года начался массовый исход из страны — люди уезжали куда угодно, в любую точку мира, лишь бы выжить, лишь бы не замерзнуть, лишь бы дети и старики оказались в человеческих условиях. И упрекать их в этом трудно... Самолеты, улетавшие из Еревана, напоминали переполненный троллейбус — летели стоя.
Стоимость двухкомнатной квартиры в центре Еревана составляла тогда не более пары тысяч долларов, многие до сих пор помнят объявления на окнах и балконах зданий: “Меняю квартиру на авиабилет”. За “темные годы” трехмиллионную Армению, по разным оценкам, покинуло более миллиона человек...
ЕРЕВАН — ВОРКУТА
Свой опыт выживания описал (публикуется ниже) профессор Ереванской консерватории им.Комитаса Яков ЗАРГАРЯН.
В те лихие годы он не терял присутствия духа и, фиксируя блокадные будни, придал им литературную форму. Хорошо бы издать сборник его практических советов по выживанию в условиях города, холода и голода.
Под Новый, 1993 год, несмотря на уговоры жены и детей (они желали встретить Новый год у дочери), я остался дома. Отопления вторую зиму не было. Обещали к вечеру дать свет, но... не дали. Радио молчало. Телевизор, естественно, — тоже. Как и телефон. Кругом мертвая тишина: ни музыки, ни обычного предновогоднего шума и суеты. За окном мрак. В тумане кое-где просвечиваются окна — горят свечи.
По звонку будильника в полночь я поднял бокал, выпил с пожеланиями, ...ну как обычно. Только мысленно! Спать не тянуло. Захотелось почитать. Все равно что!
Пошел без свечи в другую комнату, к книжной полке, нащупал том, принес. Солженицын — “Архипелаг Гулаг”.
Зажег еще пару свечей и открыл страницу с оставленной кем-то закладкой.
Солженицын рассказывал о следственной тюрьме в Воркуте. Описывая адские условия жизни зеков в Сибири, о том, что там как следует не топили, о холоде и пр., автор “Гулага” обращался к читателю, то есть в данном случае конкретно ко мне: “Читатель! Для пробы — переспите так одну ночь! В бараке было примерно плюс пять!”
Хотя я и знал, что меня ожидает, но не поленился, взял свечку в руки и пошел к термометрам (в нашей квартире их три:
в столовой, спальне и веранде). В столовой и спальне термометры показывали плюс три, а на веранде — плюс два!
Было это в 00 часов 10 минут утра 1-го января 1993 года в квартире N 10 по Эстонской, 7, в Ереване, не в Воркуте!
Я налил полную рюмку водки, выпил за здоровье истопников воркутинского лагеря...
Так начался новый, 1993 год, для меня и сотен тысяч ереванцев.
А что же было в северных районах Армении? В Спитаке? В Ленинакане?
Читать больше не хотелось. Пошел спать!
ЛАУРЕАТ “РАБОТАЕТ” ОДНОЙ ЛЕВОЙ...
Битком набитый троллейбус восьмого маршрута, следующий по улице Баграмяна к центру города, не доезжая до школы им.Камо, остановился. Отключили электроэнергию. Через некоторое время водитель попросил пассажиров подтолкнуть машину метров на 50 к точке, где начинался спуск и можно было продолжить путь уже на холостом ходу. Человек 15 мужчин сошли с троллейбуса в месиво из неубранного снега, превратившегося в жидкую грязь, и, облепив все три открытые двери и заднюю часть, дружно, с остротами и тихим матом, обращенным непосредственно к грязнючей железной махине, стали трогать ее с места. Вскоре троллейбус уже приближался к спуску.
Оглянувшись назад (я заменял двигатель машины у передней двери), я заметил среди толкачей знакомое лицо. Это был Эдуард Татевосян, народный артист республики, лауреат международных конкурсов и Госпремии Армении, первая скрипка Квартета им.Комитаса, завкафедрой струнных инструментов, профессор консерватории. Со скрипкой в правой руке он “работал” одной только левой.
Когда машина стала двигаться уже своим ходом, скрипач посмотрел на свою левую всю в грязи руку и весело, легко прыгнул на подножку. Он был рад, что уже едет... Ему важно было доехать.
БАННЫЙ ЧАС
По консерватории разнесся слух, что скрипач Гагик Смбатян рассказывает о том, как он мылся двумя руками сразу. Не по частям и одной рукой, а сразу все тело и обеими руками. Как в настоящей бане! Потом выяснилось, что это событие в его жизни произошло не в Ереване, а в Киеве, во время гастрольной поездки.
Я вспомнил о том, что моя последняя попытка помыться (разумеется, по частям и одной рукой) перед Новым, 1993 годом, окончилась плачевно: простуда, воспаление седалищного нерва, обострение радикулита и пр.
К середине февраля я стоял перед дилеммой: продолжать жить грязным или “помыться” и околеть чистым.
Как раз в период решения этой дилеммы в газете почти двадцатипятилетней давности, в которую были завернуты ноты, наткнулся на заметку об одном из уроков в школах Швеции.
Я несколько раз перечитал эту небольшую заметку, смакуя ее содержание. Предлагаю ознакомиться с этой информацией, чтобы посмаковать и вам (я не жадный!).
“Во многих шведских школах есть интересный урок. Называется он “банный час”.
Ребята идут в особую комнату. У каждого там отдельная ванна. Ребята моются в теплой воде с мылом, мочалками, щетками, губками — целый час.
Этот урок бывает каждый день”.
Вот и все!
Хотя — нет! Не все еще. Еще подумалось о том, что меня наверняка давно уже выгнали бы из этой школы.
За систематические пропуски уроков! Ведь ко времени ознакомления с этой заметкой я пропустил уже почти полсотни уроков “в теплой воде с мылом, с мочалками, со щетками, с губками...”
НЕМНОГО АРИФМЕТИКИ
Летом 93-го года я продал свою автомашину “Жигули-01”. За 45 тысяч рублей.
В ноябре того же года купил керосинку “Фуджику”. Тоже за 45 тысяч рублей. (Ничего не поделаешь— инфляция!)
Но это была все же удачная сделка: машину — на керосинку! Ибо после перехода республики с рубля на драмы началась такая инфляция, что на вырученную от продажи “Жигулей” сумму к концу года можно было купить разве что только фитиль от “Фуджики”. Вот как мне здорово повезло!
...ОН ЖЕ ПИАНИСТ,ОН ЖЕ ДВОРНИК,ОН ЖЕ СТОРОЖ
Зимой 93-го года я был в Доме камерной музыки на концерте-отчете аспиранта консерватории А.К. Отличный пианист, несколько импульсивный, но очень интересный, музыкальный, с хорошей техникой.
Кроме учебы в аспирантуре и педагогической работы в музыкальном училище он устроился еще работать ночным сторожем и одновременно дворником и мойщиком машин в кооперативном гараже с машинами иностранных марок. Сутки — на работе, сутки — отдыхает.
В его обязанности входило: содержать территорию гаража в чистоте, “на профессиональном уровне” (согласно требованию работодателя) помыть за смену от 8 до 10 машин, включая их “внутренности” — салоны, и как сторож охранять ночью гараж с этими машинами.
Итак, аспирант консерватории, пианист-исполнитель, педагог фортепиано в училище, дворник, мойщик машин, ночной сторож... Фантастическое сочетание профессий! Во имя того, чтобы выжить...
Ибо он еще и супруг, и отец.
Вот о чем думал я, когда этот профессиональный мойщик машин исполнял Большой полонез Шопена и Мефисто-вальс Листа.
МНОГО СВЕТА — МНОГО ПАНИКИ
С понятием “веерные отключения” мы познакомились в смутное время и вначале не представляли себе, насколько оно объемно.
Вначале отключали нас от цивилизации на 6-8 часов в сутки, потом — на 10-12, а вскоре и на все 24.
В один из таких периодов (кажется, зимой 94-го, когда эти “веерные отключения” справедливее было бы назвать “веерными экспромтами”, когда давали свет на 20-30, а то и на 10-15 минут) вдруг нам дали свет... и не выключают! Час, два, сутки! Двое суток! В домах — паника... Пошли третьи сутки! Кругом в городе тьма, а наш квартал купается в свете.
Оказалось, что скончался родственник мэра города, живущий в соседнем доме.
Первая мысль: “Дай бог, чтобы у мэра было бы побольше родственников и чтобы они почаще умирали”. Это заговорила во мне Ее Величество Корысть.
Потом одумался: нехорошо так думать. Просто глупо и, главное, нецелесообразно. Ибо кпд моего пожелания при его реализации может оказаться для меня ничтожным.
Ведь не все родственники мэра живут в нашем квартале.
ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ — К МУДРОСТИ!
...В 1951-м году мой профессор Григорий Гинзбург подарил мне первую в моей жизни электрическую бритву. С тех пор я бреюсь только ею и других не признаю. Да и нет их у меня.
За эти сорок с лишним лет уже выработалась определенная последовательность в процедуре бритья. Сажусь сперва так, чтобы свет падал на одну сторону лица, начисто выбриваю ее, потом пересаживаюсь, переставляю зеркало и принимаюсь за другую.
В эпоху т.н. “веерного распределения электроэнергии населению” (что на практике означаю непредвиденные и неожиданные включения и отключения), очень часто я не успевал приступать ко второй фазе процесса бритья — “пересаживаться, переставлять зеркало и приниматься за другую щеку”. И вынужден бывал выходить с неравномерно обросшей на разных щеках щетиной.
Это, разумеется, создавало определенные неудобства: надо было постоянно быть в состоянии бдительности, чтобы при встречах на близком расстоянии со знакомыми (особенно с прелестными представительницами прекрасного пола), успеть прикрыть рукой соответствующую половину лица. Должен признаться, что эти мои двигательные упражнения (“руку — к щеке!”, “руку — вниз”, “руку -вверх!”, “можно расслабиться”) совершались не без пользы для меня. Несомненно, они благотворно влияли на мое физическое состояние.
После нескольких таких “маскарадов” я вынужден был изменить давно уже устоявшуюся процедуру бритья.
Я стал сбривать щетину помалу, но одновременно по всей площади “зарослей”. И отныне никакие неожиданные отключения уже не могли застать меня врасплох: обе стороны лица в любой момент были у меня в одинаковом состоянии: почти “чистые”, полувыбритые, чуть-чуть... и т.п. Вот каким манером я приспособился к новым обстоятельствам.
Процесс приспособляемости постепенно расширялся и углублялся, охватывая все новые формы.
Я приспособился подстригать волосы на висках и при помощи двух зеркал — даже на затылке!
Приспособился спать в носках, смывать грязь со своего грешного тела одной рукой, по частям, несколькими сеансами, иногда даже в разные дни и пр. и пр.
Я стал таким приспособленцем, что мне позавидовал бы сам Робинзон Крузо.
И любой беспристрастный судья, сравнивая мои и Робинзона способности и достижения в этой области, несомненно, предпочтение отдал бы мне. А его счел бы просто жалким фраером.
Александр Роджерс
http://www.nv.am/lica/37453-2014-08-26-06-13-45
