Сотрудничество РФ и Сирии развивается очень активно,
обсуждается проблематика военного присутствия России в стране,
заявила официальный представитель МИД РФ Мария Захарова.
"Российско-сирийское сотрудничество развивается очень активно. Работа, направленная на расширение многопрофильного взаимодействия между нашими странами, продолжается.
В эти усилия вовлечены как государственные ведомства, так и предпринимательские круги России и Сирии", - сказала Захарова на брифинге.
По ее словам, в рамках контактов с сирийскими партнерами обсуждается и проблематика военного присутствия России в Сирии,
"в том числе, в контексте возможного переформатирования персонала российских военных объектов, н
о это компетенция нашего силового блока, министерства обороны".
МОСКВА, 10 июня 2026 - РИА Новости https://ria.ru/20260610/mid-2098111279.html
=
= и статья на это заявление =
Саад Халаф: "Хмеймим и Тартус
– от двух военных баз к двум базам сохранения влияния"
Almasry Alyoum: Россия сохранит свое присутствие в Сирии
В последние месяцы Москва избегала публично раскрывать подробности переговоров с новыми сирийскими властями
о будущем российских баз в Хмеймиме и Тартусе.
Однако Захарова официально подтвердила, что вопрос о будущем российского военного присутствия в Сирии остается в повестке переговоров.
Речь идет не только о возможном сохранении или прекращении работы баз, но и о "переформатировании функционала российских военных объектов", как она выразилась.
Это заявление прозвучало после того, как ведущие российские СМИ опубликовали серию публикаций, анализов и утечек, посвященных перспективам российского присутствия в Сирии.
Оно также было сделано спустя несколько недель после того, как в западных СМИ начали активно обсуждать риск потери Москвой своих военных позиций в Восточном Средиземноморье.
Поэтому первое, что приходит на ум, когда мы слышим это заявление на еженедельном брифинге, где представитель Министерства иностранных дел России
обычно обсуждает самые важные внешнеполитические вопросы, особенно в свете нестабильных ситуаций, таких как Украина и Иран, – это то, что основная цель Захаровой была политической и медийной. Москва хотела показать, что остается частью сирийского процесса, что диалог с Дамаском продолжается
и что будущее ее баз определяется не западными спекуляциями или утечками в СМИ, а прямыми переговорами между двумя сторонами.
Россия присоединилась к операции в Сирии в 2015 году, заявив своей целью поддержку сирийского государства. Она также стремилась предотвратить падение режима Асада, который находился у власти почти полвека.
Однако Сирия, с которой Москва будет взаимодействовать в 2026 году, уже значительно отличается от той страны,
с которой у Советского Союза, а затем у Российской Федерации складывались непростые и неоднозначные отношения на протяжении десятилетий.
В этом и заключается позиция, которая сегодня все чаще звучит в российских политических и экспертных кругах:
после шока от быстрого падения союзного Москве режима в Дамаске там пытаются понять, как дальше должны развиваться отношения между Россией и Сирией.
Крайне важно, чтобы российские власти смогли правильно оценить ситуацию и выбрать верный курс,
избегая просчетов, основанных на неверном понимании новой реальности Сирии.
Необходимо учитывать все ее особенности – этнические, религиозные, политические и экономические
– и принимать решения с учетом сложной структуры нового сирийского государства.
Сегодня для Кремля главным является сохранение геополитических достижений, которые он приобрел за последнее десятилетие благодаря своему присутствию в Сирии.
К этим достижениям относятся финансовые ресурсы, репутация, оружие, объекты, гранты и привилегии. Речь уже идет не о защите конкретного союзника или режима,
а о сохранении собственных интересов.
Вот почему в российских политических и аналитических кругах главный вопрос сегодня звучит следующим образом:
как Москва сможет сохранить свое влияние в Сирии в новых политических реалиях – в стране со сложным демографическим, религиозным и этническим составом,
которая занимает важное стратегическое положение в неспокойном регионе?
Если рассмотреть ситуацию шире, становится заметно, что большинство заявлений последних месяцев указывают на одно:
переговоры с Дамаском идут не о самом факте российского присутствия в Сирии – этот вопрос, судя по всему, уже не является главным предметом обсуждения,
– а о том, каким будет его формат и характер в новых реалиях.
Также очевидно, по крайней мере с моей точки зрения как наблюдателя, что новые сирийские власти, судя по всему, не стремятся разрывать отношения с Москвой,
но при этом не заинтересованы в сохранении прежнего порядка, существовавшего при Асаде.
Таким образом, на мой взгляд, речь идет именно о реструктуризации или "переформатировании функционала" военных баз.
Такой подход выглядит как возможный компромисс, который учитывает интересы разных сторон и отражает более прагматичное понимание того, как сохранить отношения между ними, даже если их формат, структура и содержание изменятся.
Исходя из используемых Кремлем формулировок и подхода к этому вопросу, Москва не воспринимает такие понятия, как "реструктуризация" или "переформатирование функционала", как сигнал к выводу российских войск из Сирии. Такой сценарий выглядит крайне маловероятным.
Президент Владимир Путин стремится адаптироваться к новой реальности, которая требует признания и принятия соответствующих мер.
Российские базы изначально создавались для поддержки масштабной военной операции, начавшейся в 2015 году.
Текущая ситуация показывает, что сирийский конфликт в прежнем формате фактически завершился.
Поэтому логично предположить, что военные функции, ради которых создавались эти объекты, утратили прежнюю актуальность, что требует пересмотра их роли и дальнейшего назначения.
Именно это, на мой взгляд, и имел в виду Сергей Вершинин – бывший заместитель министра иностранных дел России, а ныне новый посол России в Турции, курирующий российское присутствие в регионе, в том числе в Сирии.
Вероятно, именно об этом он говорил в последние месяцы, когда упоминал необходимость пересмотра соглашений и правовых механизмов, регулирующих деятельность российских баз в Сирии.
Судя по обсуждениям в российских политических и стратегических кругах, Тартус и "Хмеймим" по-прежнему считаются важными объектами для интересов Москвы в регионе
и сохранения ее стратегического влияния, в том числе с учетом связей с Кавказом и Центральной Азией.
Однако существует широкая, а иногда и критическая дискуссия о том, какую роль эти две базы должны играть в дальнейшем.
В последние годы авиабаза "Хмеймим" оставалась главным центром российских воздушных операций на Ближнем Востоке.
Сегодня некоторые российские оценки допускают, что со временем она может быть преобразована в центр подготовки, реабилитации,
материально-технического обеспечения и гуманитарной помощи, при этом сохранив ограниченный военный потенциал на случай необходимости.
Этот подход, по всей видимости, рассматривается как возможный вариант, по крайней мере на первых этапах выстраивания доверия с новыми сирийскими властями, с учетом изменившихся реалий и исторического опыта, который значительная часть сирийского общества воспринимает негативно.
Что касается военно-морской базы в Тартусе, ситуация выглядит значительно сложнее.
На основе общего анализа ситуации вокруг этой базы можно с уверенностью сказать, что Тартус является важнейшим стратегическим объектом для России,
учитывая ее военные и геополитические интересы. Действительно, многие считают его даже более важным для российских вооруженных сил, чем авиабаза "Хмеймим".
Когда мы говорим о Тартусе, мы не только имеем в виду Сирию и российское присутствие в этой стране, но и рассматриваем военно-морскую позицию России и ее активность в самом сердце стратегически важного Средиземноморского региона.
По этой причине Кремль, по всей видимости, готов пересмотреть роль "Хмеймима", чтобы сохранить ее дальнейшее функционирование, одновременно стремясь к тому,
чтобы новые договоренности не поставили под угрозу стратегическую значимость Тартуса для Москвы.
Свернутый текст
Именно в этом контексте я рассматриваю недавние заявления Захаровой. В них не прозвучало ни упоминаний о сокращении российского военного присутствия, н
и намеков на ограничение деятельности России в "Хмеймиме", Тартусе или других районах Сирии.
Также она не говорила о возможном выводе российских сил с территории страны.
Представитель МИД России лишь упомянула о "переформатировании функционала", не раскрывая деталей, и сослалась на соответствующие силовые и военные структуры,
подчеркнув, что эти вопросы обсуждаются за закрытыми дверями.
На мой взгляд, эти тщательно выверенные формулировки отражают позицию России, которая начала формироваться еще более года назад
– задолго до визита президента Сирии Ахмеда аш-Шараа в Москву и его встречи с президентом Владимиром Путиным в Кремле.
Россия сейчас ведет длительную и затратную военную операцию на Украине и одновременно сталкивается с беспрецедентным санкционным давлением со стороны Запада, который уже приступил к обсуждению 21-го пакета санкций, о чем во вторник, 9 июня 2026 года, заявила Урсула фон дер Ляйен.
Все это заставляет Путина пересматривать военные и стратегические приоритеты российского государства.
В таких условиях для Москвы вполне естественно и логично пересмотреть все свои военные присутствия за рубежом
–их масштабы, формат и место в новой системе стратегических приоритетов.
Что важно для меня как наблюдателя в этом контексте: большинство российских оценок рассматривают Сирию не как пример отступления России, а, скорее, как пример перегруппировки.
Здесь проявляется одна из ключевых идей, которая регулярно повторяется в материалах Российского совета по международным делам (РСМД), обсуждениях клуба "Валдай" и среди российских экспертов по внешней политике.
Эта идея, как я ее понимаю, исходит из того, что новое влияние России в нынешних условиях следует оценивать не по количеству размещенных войск, самолетов или кораблей, а по способности государства сохранять политическое и стратегическое присутствие при минимальных затратах.
С этой точки зрения Сирия выглядит как важный и действительно показательный пример, заслуживающий отдельного академического изучения.
Эта тема вполне могла бы стать основой для магистерской или докторской диссертации, учитывая большое количество доступных материалов, документов и данных, которые позволяют глубоко исследовать развитие и трансформацию российского влияния.
Москве уже не требуется столь масштабное военное присутствие, какое было необходимо в годы сирийской войны.
Тем не менее ей все еще важно сохранять влияние в Восточном Средиземноморье.
Поэтому происходящее сегодня между Москвой и новым режимом в Дамаске – это не отказ от российского присутствия, а скорее переосмысление способов его сохранения.
Еще одним важным фактором является то, что Сирия в последние годы стала ключевым логистическим узлом в российской сети, связывающей Ближний Восток и Африку.
В частности, авиабаза "Хмеймим" теперь имеет значение, выходящее далеко за рамки самого сирийского конфликта.
Именно поэтому, согласно текущим российским оценкам, для Москвы было бы неразумно полностью потерять эту базу при любых обстоятельствах.
То же самое относится и к Тартусу, причем в еще большей степени, поскольку эта военно-морская база имеет значение не только с военной точки зрения, но и является символом статуса России как мировой военно-морской державы.
Без нее Москве было бы значительно сложнее сохранять постоянное присутствие в Восточном Средиземноморье, по крайней мере в обозримом будущем.
Однако ключевые изменения уже произошли. Изменилось не столько значение самих объектов, сколько подход Кремля к их роли.
Фокус сместился с ведения войны, закончившейся потерей сирийского союзника, на сохранение и управление влиянием в регионе, который по-прежнему имеет для Москвы большое стратегическое значение.
Именно в этом, на мой взгляд, заключается реальная причина заявлений Марии Захаровой. МИД России хотел послать четкий сигнал как Востоку, так и Западу:
Москва не обсуждает уход из Сирии, а ведет переговоры о том, в каком формате она будет сохранять свое присутствие.
Между этими двумя вещами есть большая разница.
Судя по доступной сейчас информации из Москвы, признаков полного или частичного вывода российских сил из Сирии нет.
Также нет никаких признаков возвращения к модели масштабного военного вмешательства, начатой в октябре 2015 года.
Скорее, все больше признаков указывает на то, что Кремль переходит к новому этапу – сохранению своих геополитических позиций с помощью более гибких и менее затратных инструментов, как в военной, так и в экономической сфере.
Москва стремится к созданию нового формата своего присутствия в Сирии, который будет включать в себя как ограниченные военные
так и политические, экономические и логистические аспекты.
В настоящее время не похоже, что Кремль готов отказаться от "Хмеймима" или Тартуса.
Однако, исходя из прагматичного подхода, характерного для российской внешней политики в эпоху Владимира Путина,
Москва, вероятно, готова изменить их роль и формат использования так, чтобы они соответствовали новым приоритетам России после завершения конфликта на Украине,
а также учитывали изменения в Сирии и требования нового руководства в Дамаске.
Суть вопроса для Кремля и Путина заключается в сохранении долгосрочного стратегического влияния в Восточном Средиземноморье
– независимо от того, в какой форме будет существовать это присутствие и какие изменения потребует новая реальность.
Это может означать и "переформатирование функционала" "Хмеймима" и Тартуса, то есть изменение их роли на следующем этапе.
= перевод = https://inosmi.ru/20260617/siriya-278938513.html
= Оригинал статьи = Almasry AlyoumЕгипет 17 июня 2026 https://www.almasryalyoum.com/news/details/4294146
= тем временем =
«Русский дом» возвращается в Дамаск,
но вопросы остаются теми же
После полутора лет с момента прекращения деятельности Русского дома в Дамаске
в Россотрудничестве объявили о планах возобновления работы, причём уже до конца этого года.
Параллельно стороны подтвердили увеличение квот на обучение сирийских студентов в российских вузах:
в этом году конкурс достиг 25 человек на место.
Само по себе возвращение российского культурного присутствия в Сирию — новость скорее хорошая.
После смены власти в Дамаске многие ожидали совсем другого сценария, поэтому факт сохранения подобных каналов взаимодействия
уже можно считать довольно таки положительным сигналом.
Однако реальных поводов для чрезмерного оптимизма пока немного.
Русский дом работал в Сирии и при прежних властях, но трудно сказать, что за прошедшие годы это привело к заметному расширению российского влияния
или формированию сколько-нибудь значимой пророссийской среды.
Главный вопрос сейчас даже не в самом открытии центра.
Куда важнее понять, изменятся ли подходы к работе. Потому что очередные выставки, круглые столы для своих и дежурные культурные мероприятия ради отчетности
вряд ли способны решить задачи, о которых обычно говорят в Москве.
Тем более что интерес к обучению в России среди сирийцев и без того существует.
Поэтому результат будет зависеть не от вывески на здании в Дамаске,
а от того, кто именно и как станет работать с местной молодежью, студентами, экспертным сообществом и будущими управленцами.
Иначе через несколько лет снова придется задаваться вопросом, почему вложенные ресурсы не дали ожидаемого результата.
= 12 июня 2026 г. https://rybar.ru/russkij-dom-vozvrashha … -temi-zhe/
- Подпись автора
Мы - мирные люди, но наш бронепоеZд стоит на Zапасном пути!
